<< Главная страница

Карел Чапек. В замке




Перевод Т. Аксель и О. Молочковского



- Ре, Мери, ре, - машинально повторяет Ольга. Девочка нехотя разыгрывает на рояле легонький этюд, который они долбят уже две недели, но дело идет все хуже и хуже. Ольгу даже во сне преследует этот несносный детский мотивчик.
- Ре, Мери, слушайте же! До, ре, соль, ре, - напевает Ольга слабым голоском и наигрывает на рояле. - Будьте повнимательней: до, ре, соль, ре... Нет, Мери, ре, ре! Почему вы все время берете ми?
Мери не знает, почему она фальшивит, она помнят только одно: надо играть. В глазах у нее ненависть, она бьет ногой по стулу и вот-вот убежит к "папа". Пока что девочка упорно берет "ми" вместо "ре". Ольга, перестав следить за игрой, устало глядит в окно. В парке светит солнце, громадные деревья раскачиваются под горячим ветром; однако и в парке нет свободы, как нет ее в полях ржи за парком. Ах, когда же конец уроку? И опять "ми", "ми", "ми"!
- Ре, Мери, ре! - в отчаянии повторяет Ольга и вдруг взрывается: - Вы никогда не научитесь играть!
Девочка выпрямляется и окидывает гувернантку высокомерным взглядом.
- Почему вы не скажете этого при папа, мадемуазель?
Ольга закусывает губу.
- Играйте же! - восклицает она с ненужной резкостью, ловит враждебный взгляд девочки и начинает нервно считать вслух:
- Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. До, ре, соль, ре... Плохо! Раз, два, три, четыре...
Дверь гостиной чуть приоткрылась. Это, конечно, старый граф - стоит и подслушивает. Ольга понижает голос.
- Раз, два, три, четыре. До, ре, соль, ре. Вот теперь правильно... (Положим, неправильно, но ведь под дверью стоит старый граф!) Раз, два, три, четыре. Теперь хорошо. Ведь не так уж это трудно, не правда ли? Раз, два...
Дверь распахнулась, хромой граф вошел, постукивая тростью.
- Кхм, Mary, wie gehts? Hast du schon gespielt! (1) А, мадемуазель?
- О да, ваше сиятельство, - поспешно подтвердила Ольга, вставая из-за рояля.
- Mary, du hast Talent! (2) - воскликнул хромой старик и вдруг - это было почти отталкивающее зрелище - тяжело опустился на колени, так что заскрипел пол, и с каким-то умиленным завыванием принялся осыпать поцелуями свое чадо.
- Магу, du hast Talent, - бормотал он, громко чмокая девочку в шею. - Du bist so gescheit, Mary, so gescheit! Sag'mal, was soil dir dein Papa schenken? (3)
- Danke, nichts (4), - ответила Мери, слегка ежась под отцовскими поцелуями. - Ich mochte nur (5)...
- Was, was mochtest du? (6) - восторженно залепетал граф.
- Ich mochte nur nit so viel Stunden haben (7), - проронила Мери.
- Ха-ха-ха, ну, naturlich! (8) - рассмеялся растроганный отец. - Nein, wie gescheit bist du! (9) Не правда ли, мадемуазель?
- Да, - тихо сказала Ольга.
- Wie gescheit! (10) - повторил старик и хотел встать. Ольга поспешила помочь ему - Не надо! - резко крикнул граф и, стоя на четвереньках, попытался подняться сам. Ольга отвернулась. В этот момент пять пальцев конвульсивно стиснули ее руку; уцепившись за Ольгу и опираясь на нее всем телом, старый граф поднялся. Ольга чуть не упала под тяжестью этого громоздкого, страшного, параличного тела. Это было свыше ее сил. Мери засмеялась.
Граф выпрямился, нацепил пенсне и посмотрел на Ольгу с таким видом, словно видел ее впервые.
- Мисс Ольга?
- Please? (11) - отозвалась девушка.
- Miss Olga, you speak too much during the lessons; you confound the child with your eternal admonishing. You could make me the pleasure to be a little kinder. (12)
- Yes, sir (13), - прошептала Ольга, зардевшись до корней волос.
Мери поняла, что папа отчитывает гувернантку, и сделала безразличное лицо, будто разговор шел не о ней.
- Итак, всего хорошего, мадемуазель, - закончил граф.
Ольга поклонилась и направилась к выходу, но, поддавшись жажде мщения, обернулась и, сверкнув глазами, заметила:
- Когда учительница уходит, надо попрощаться, Мери!
- Ja, mein Kind, das kannst du (14), - благосклонно подтвердил граф.
Мери ухмыльнулась и сделала стремительный книксен. Выйдя за дверь, Ольга схватилась за голову. "О боже, я не выдержу, не выдержу
этого! Вот уже пять месяцев нет ни дня, ни часа, чтобы они не мучали меня..."
"Нет, тебя никто не мучит, - твердила она, прижимая руки к вискам и прохаживаясь в прохладном холле. - Ты для них чужой, наемный человек, никто и не думает о тебе. Все они такие, нигде человек так не одинок, как на службе у чужих людей. А Мери злая девчонка, - внезапно пришло Ольге в голову, - ненавидит меня. Ей нравится меня мучить, и она умеет это делать. Освальд озорник, а Мери злючка... Графиня высокомерна и унижает меня, а Мери - злючка... И это девочка, которую я должна была бы любить! Ребенок, с которым я провожу целые дни! - О господи, сколько же лет мне здесь еще жить?"
Две горничные хихикали в коридоре. Завидев Ольгу, они притихли и поздоровались с ней, глядя куда-то в сторону. Ольге стало завидно, что они смеются, ей захотелось свысока приказать им что-нибудь, но она не знала - что. "Жить бы в людской вместе с этими девушками, - подумала гувернантка. - Они там хохочут до полуночи, болтают, возятся... С ними лакей Франц; то одна взвизгнет, то другая... как это противно!" Ольга с омерзением вспомнила вчерашний случай: в пустой "гостевой" комнате, рядом со своей спальней, она случайно застала Франца с кухонной девчонкой. Ей вспомнилась его глупая ухмылка, когда он застегивался... Ольге хотелось в ярости ударить лакея своим маленьким кулачком...
Она закрыла лицо руками. "Нет, нет, я не выдержу! До, ре, соль, ре... До, ре, соль, ре... Эти горничные хоть развлекаются! Они не так одиноки, им не приходится сидеть за столом вместе с господами, они болтают между собой весь день, а вечером тихонько поют во дворе... Принимали бы меня по вечерам в свою компанию!" Со сладким замиранием сердца Ольга вспоминает песенку, которую служанки пели вчера во дворе, под старой липой:

...Сердце у меня болит,
Слезы просятся...

Ольга слушала их, сидя у окна, глаза у нее были полны слез, и она вполголоса подпевала служанкам. Она все им простила и мысленно от всей души протягивала руку дружбы. "Девушки, ведь я такая же, как вы, - всего лишь прислуга, и самая несчастная из вас!"
"Самая несчастная! - повторяла она, расхаживая по холлу. - Как это сказал граф? "Мисс Ольга, вы слишком много говорите во время урока и лишь путаете ребенка... своими вечными... наставлениями. Сделайте одолжение - будьте поласковее с девочкой".
Ольга повторяла эти фразы, слово за словом, чтобы до конца прочувствовать их горечь. Она стискивала кулаки, пылая гневом и мучаясь. Да, в этом ее слабость: она слишком серьезно отнеслась к роли воспитательницы. Она приехала сюда, в замок, полная энтузиазма, заранее влюбленная в девочку, воспитание которой ей доверили, и с восторгом взялась за уроки, была усердна, точна, всегда подготовлена. Она безгранично верила в значение образования, а сейчас еле копается со скучающей Мери в азах арифметики и грамматики, постоянно раздражается, постукивает пальцами по столу и подчас в слезах убегает из классной комнаты, где, торжествуя, остается своенравная Мери.
Сначала Ольга пыталась играть с девочкой. Она делала это с живым интересом, даже с увлечением, а потом поняла, что, собственно, играет одна, а Мери смотрит на нее холодным, скучающим и насмешливым взглядом. Совместным играм пришел конец. Ольга, как тень, тащилась за своей воспитанницей, не зная, о чем говорить с ней, чем ее развлечь. Да, она приехала сюда, исполненная благоговейной готовности любить, быть снисходительной и терпеливой, а сейчас поглядите в ее горящие глаза, прислушайтесь, как быстро и прерывисто бьется ее сердце. В этом сердце только мука и ни капли любви. "Будьте поласковее с девочкой", - повторяла Ольга содрогаясь. - О боже мой! Способна ли я еще быть ласковой?"
Щеки Ольги пылали от волнения, и она металась среди манекенов в рыцарских доспехах, которые прежде так потешали ее. В голове у нее рождались тысячи возражений графу, ответы на его упреки, слова, полные достоинства, решительные и гордые, - они раз и навсегда создадут ей независимое положение в этом доме "Господин граф, - могла бы сказать она, вскинув голову, - я знаю, чего хочу. Я хочу научить Мери серьезно относиться ко всему окружающему и быть взыскательной к себе, хочу сделать из нее человека, который остерегается ошибок. Дело не в фальшивой ноте, ваше сиятельство, дело в фальшивом воспитании. Я могла бы быть безразличной к Мери и не замечать ее недостатков, но если я ее люблю, то буду к ней требовательна, как к себе самой..."
Мысленно произнося этот монолог, Ольга разволновалась, глаза у нее сверкали, сердце еще жгла недавняя обида. Ей стало легче, и она твердо решила поскорее, завтра же поговорить с графом. Граф - неплохой человек, иногда он даже великодушен, и, кроме того, он так страдает! Если бы только не эти его страшные, светлые глаза навыкате и пронзительный взгляд сквозь пенсне!..
Она вышла из замка. Солнце ослепило ее. Только что политая водой, мостовая блестела, и от нее поднимался пар.
- Берегитесь, мадемуазель! - крикнул ломающийся мальчишеский голос, и мокрый футбольный мяч шлепнулся прямо на белую юбку Ольги. Освальд хихикнул, но умолк, заметив испуг несчастной девушки: юбка была вся в грязи. Ольга приподняла ее и молча заплакала. Освальд покраснел и сказал, запинаясь:
- Я... я не заметил вас, мадемуазель...
- Beg your pardon, Miss... (15) - вставил гувернер Освальда, мистер Кеннеди, валявшийся на газоне в белой рубашке и белых брюках. Одним прыжком он вскочил, дал Освальду подзатыльник и снова лег.
Ольга ничего не видела, кроме своей испорченной юбки - она так любила этот белый костюмчик! Не сказав ни слова, девушка повернулась и вошла в дом, с трудом сдерживая слезы.
В горле у нее стоял комок, когда она открыла дверь своей комнаты. Тут Ольга остановилась в изумлении и испуге, не понимая, что такое происходит: посреди комнаты восседала на стуле графиня, а горничная рылась в платяном шкафу.
- Ah, c'est vous? (16) - сказала графиня, даже не обернувшись.
- Oui, madame la comtesse (17), - с трудом ответила Ольга, едва дыша и широко раскрыв глаза. Горничная вытащила целую охапку платьев.
- Ваше сиятельство, здесь этого наверняка нету!
- Так, хорошо, - отозвалась графиня и, тяжело поднявшись, направилась к двери. Остолбеневшая Ольга даже не посторонилась, чтобы дать ей пройти. Графиня остановилась в трех шагах.
- Mademoiselle?
- Oui, madame? (18)
- Vous n'attendez pas, peut-etre, que je m'excuse? (19)
- Non, поп, madame! (20) - воскликнула девушка.
- Alors il n'y a pas pourquoi me barrer le passage (21), - сильно картавя, сказала графиня.
- Ah, pardon, madame la comtesse (22), - прошептала Ольга и посторонилась Графиня и горничная вышли. Разбросанные платья Ольги остались на столе и на постели.
Ольга, как истукан, сидела на стуле. Глаза ее были сухи. Ее обыскивали, как вороватую служанку! "Уж не ждете ли вы от меня извинений?" Нет, нет, ваше сиятельство, упаси боже, зачем же извиняться перед девушкой, которой платят жалованье! Можете обыскать еще мои карманы и кошелек, вот они, и выяснить, что еще я украла. Ведь я бедна и наверняка не чиста на руку... - Ольга тупо уставилась в пол. Теперь ей стало ясно, почему она так часто находила в беспорядке свое белье и платья. - А я сижу с ними за одним столом, отвечаю на их вопросы, улыбаюсь, составляю им компанию, стараюсь быть веселой!.. Чувство безграничного унижения охватило Ольгу. Глядя перед собой широко открытыми глазами, она прижимала руки к груди; в голове не было ни одной связной мысли, лишь сердце мучительно колотилось.
Муха уселась на сжатые руки девушки, повертела головкой, потом поползла, шевеля крылышками. Руки Ольги были по-прежнему неподвижны. Время от времени из конюшни доносился стук копыт или звяканье цепи в стойле. В буфетной звенела посуда, над парком свистел стриж, вдали, на повороте железной дороги, прогудел паровоз Мухе наскучило сидеть, она взмахнула крылышками и вылетела в окно. В замке воцарилась полная тишина.
Один, два, три, четыре... Четыре часа! Громко зевнув, кухарка пошла готовить ленч. Кто-то пробежал по двору, заскрипело колесо колодца, в доме возникло легкое оживление Ольга встала, машинально провела рукой по лбу и начала аккуратно складывать свои платья на столе. Потом нагнулась к комоду, вынула белье и выложила его на постель. Свои книги она собрала на стуле и, когда все было готово, остановилась, как над развалинами Иерусалима, и потерла себе лоб. "А чего я, собственно, хочу? Зачем я это делаю?"
"Да ведь я уезжаю отсюда! - ответил ей ясный внутренний голос. - Заявлю, что ухожу немедленно, и уеду завтра утром, с пятичасовым поездом. Старый Ваврис отвезет мои вещи на станцию". - "Нет, это не годится, - смущенно возразила сама себе Ольга. - Куда же ехать? Что я буду делать без работы?" - "Домой поедешь, домой!" - отвечал внутренний голос, который уже все решил и взвесил "Мамочка, правда, будет плакать, но отец одобрит мой поступок". - "Правильно, доченька, - скажет он, - честь дороже, чем сытный харч" - "Но, папочка, - возражает Ольга с тихой и гордой радостью, - что же мне теперь делать?" - "Пойдешь работать на фабрику, - отвечает голос, который все решил. - Займешься физическим трудом, раз в неделю будешь получать получку. Матери начнешь помогать по хозяйству, она уже стара и слабеет, - белье простирнешь, пол вымоешь. Устанешь, сможешь отдохнуть, проголодаешься, найдется, что поесть... Поезжай домой, доченька!"
Ольга даже раскидывает руки от радости "Уехать, уехать отсюда! Завтра к вечеру я буду дома! И почему только я раньше не решилась на это? И как только я выдерживала здесь? Сразу же после ленча заявлю об уходе и уеду домой. Вечером сложу свои вещи, приведу сюда графиню, покажу ей: вот это я беру с собой, если тут есть хоть одна ваша нитка, забирайте. Из вашего я увожу с собой только вот эту грязь на платье!"
Радостная, раскрасневшаяся Ольга сняла с себя испачканное платье. "Завтра, завтра! Заберусь в уголок вагона, никто меня и не заметит... Улечу, как птичка из клетки!" Ольгой овладело озорное настроение. Насвистывая, она повязала красный галстук и, улыбнувшись зеркалу, гордая, со взбитыми волосами, засвистела еще громче: до, ре, соль, ре, до, ре, соль, ре.
По двору торопливо прошли люди; дребезжащий гонг прозвенел к ленчу. Ольга устремилась вниз по лестнице, ей захотелось в последний раз увидеть занимательное зрелище - торжественный выход графской семьи в столовую. Вот входит старый, хромой граф, опираясь на плечо долговязого Освальда. Толстопузая, болезненная графиня злится на Мери и поминутно дергает ее за ленту в волосах. Шествие замыкает атлетическая фигура мистера Кеннеди, которому в высшей степени безразлично все, что творится вокруг.
Старый аристократ первым спешит к дверям, распахивает их и произносит:
- Madame?
Графиня тяжелыми шагами вступает в столовую.
- Mademoiselle? - Граф оглядывается на Ольгу. Та входит, вскинув голову. За ней следуют граф, Кеннеди, Мери, Освальд. Граф усаживается во главе стола, справа от него - графиня, слева - Ольга. Графиня звонит. Неслышной поступью, опустив глаза, входят горничные, похожие на марионеток, которые ничего не слышат, кроме приказа, ничего не видят, кроме барского кивка. Кажется, что эти молодые губы никогда не произносили ни звука, эти опущенные глаза ни на что не смотрели с интересом и вниманием. Ольга впивается глазами в эту пантомиму: "Чтобы никогда не забыть!"
- Du beurre, mademoiselle? (23) - осведомился граф.
- Merci! (24)
И Ольга пьет пустой чай с сухим хлебом. "Через неделю, - восхищенно думает она, - я буду ходить на фабрику!"
Граф жует, усиленно двигая своей вставной челюстью, графиня ничего не ест, Освальд пролил какао на скатерть. Мери увлеклась конфетами, и только мистер Кеннеди мажет толстым слоем масло на хлеб. Торжествующее презрение ко всему и ко всем наполняет сердце Ольги. "Жалкие люди! Я одна буду завтра свободна и с отвращением вспомню эти застольные встречи, когда нечего сказать друг другу, не на что пожаловаться, нечему радоваться".
Все свое безмолвное презрение Ольга обратила на мистера Кеннеди. Она ненавидела его от всей души с первого же дня; ненавидела за непринужденное безразличие, с которым он умел жить так, как ему хотелось, ни с кем не считаясь; ненавидела за то, что никто не осмеливался его одернуть, а он всем пренебрегал с равнодушной независимостью. Бог весть почему он попал сюда. Он свирепо боксировал с Освальдом, ездил с ним верхом, разрешал мальчику обожать себя, уходил на охоту, когда вздумается, а если валялся где-нибудь в парке, ничто не могло заставить его сдвинуться с места. Иногда, оставшись один, он садился за рояль и импровизировал. Играл он превосходно, но без души, думая только о себе. Ольга тайком прислушивалась к этой музыке и чувствовала себя просто оскорбленной, не понимая этой холодной, сложной, себялюбивой игры. Кеннеди не обращал внимания ни на кого и ни на что, а если ему задавали вопрос, он едва раскрывал рот, чтобы ответить "yes" или "no". Молодой атлет, жестокий, честолюбивый и ленивый, делал все как-то снисходительно и свысока. Иной раз старый граф отваживался предложить ему партию в шахматы. Не говоря ни слова, мистер Кеннеди садился за шахматную доску и, почти не думая, несколькими быстрыми и беспощадными ходами делал шах и мат старику, который потел от волнения и лепетал, как дитя, по полчаса обдумывая ходы и по нескольку раз беря их назад. Ольга не скрывала возмущения, наблюдая за этим неравным поединком. Она сама иногда играла в шахматы с графом, хорошим и вдумчивым игроком, и обычно это бывали бесконечные партии, когда партнеры подолгу размышляли и задумывали различные комбинации; разгадать их было лестно для противника, это означало воздать должное его игре. Сама не зная почему, Ольга считала себя выше мистера Кеннеди со всеми его совершенствами, которые не стоили ему никаких усилий, с его самоуверенностью и высокомерной независимостью, подчинявшей себе всех. Она презирала Кеннеди и давала ему понять это. Вся ее девическая гордость и самолюбие, так часто уязвляемые в замке, выливались в этом подчеркнутом презрении.
Сейчас мистер Кеннеди невозмутимо завтракал, не обращая ни малейшего внимания на убийственные взгляды разгневанной Ольги. "Игнорирует, - возмущенно думала Ольга, - а сам каждую ночь, когда идет спать, стучится в мою дверь: "Open, miss Olga (25)..."
В самом деле, это была одна из тайн замка. Ольга даже не подозревала, как сильно эта "тайна" занимала прислугу. Молодой англичанин, прямо оскорбительно пренебрегая горничными, давно уже вел на Ольгу тайные ночные атаки. Ему вздумалось поселиться в башне замка, где, как издавна считалось, бродят привидения. Ольга, разумеется, не верила в них и считала, что со стороны Кеннеди это просто позерство, что между тем не мешало ей самой, оказавшись ночью в коридоре или на лестнице, дрожать от страха... Впрочем, иной раз по ночам в замке слышались звуки, которые нельзя было объяснить любовными похождениями лакея Франца или эротическими забавами в девичьей... Словом, однажды ночью, когда Ольга была уже в постели, Кеннеди постучал в ее дверь. "Open, miss Olga!" Ольга набросила халат и, приоткрыв дверь, через щелку спросила гувернера, что ему нужно. Мистер Кеннеди начал молоть по-английски какой-то амурный вздор, из которого Ольга смогла разобрать едва ли четверть, но все же поняла, что он называет ее "милой Ольгой" (sweet Olga) и другими нежными именами. Этого было достаточно, чтобы она захлопнула и заперла дверь у него перед носом, а утром, при первой же встрече, строго глядя на гувернера широко открытыми глазами, спросила, что он делал ночью у ее дверей. Мистер Кеннеди не счел нужным объяснить или вообще показать, что он помнит что-то, но с тех пор стучал ежедневно, повторяя: "Open, miss Olga", нажимал на ручку двери и отпускал какие- то шуточки, а Ольга, спрятавшись чуть не с головой под одеяло, кричала в слезах: "You're a rascal!" (26) или "Вы с ума сошли!", пользуясь всем богатым запасом синонимов, которым располагает для этих понятий только английский язык. Она была возмущена и приходила в отчаяние, оттого что этот негодяй и кретин смеется. Смеется - первый и единственный раз за день.
Блестящими глазами Ольга созерцала мистера Кеннеди. "Когда он поднимет взгляд, - решила она, - я спрошу его при всех: "Мистер Кеннеди, почему вы каждый вечер ломитесь в мою комнату?" То-то будет скандал. Перед уходом я скажу им и еще кое- что!" Ольгой овладела жажда мести.
И вот мистер Кеннеди поднимает безмятежный взгляд серо-стальных глаз. Ольга, уже готовая заговорить, вдруг заливается краской. Она вспомнила...
В этом была повинна одна чудная лунная ночь. Неописуемо прекрасны эти волшебные ночи в летнее полнолуние, подобные серебристым ночам языческих празднеств! Ольга бродила около замка, у нее не хватало сил уйти спать в такую ночь. В одиночестве она чувствовала себя счастливой и окрыленной, очарованная красотой, что окутывала спящий мир. Медленно и робко, замирая от восторга, девушка отважилась спуститься в парк. Она любовалась березами и темными дубами на сверкающих серебром лужайках, таинственными тенями и обманчивым лунным светом... Это было слишком прекрасно!
По широкой лужайке Ольга дошла до бассейна с фонтаном и, обогнув кусты, увидела на краю бассейна белую, похожую на изваяние, нагую мужскую фигуру. Лицо человека было обращено к небу, руки заложены за голову, могучая выпуклая грудь выдавалась над узкими бедрами. Это был мистер Кеннеди.
Ольга не была шальной девчонкой - она не вскрикнула и не бросилась бежать. Прищурясь, она пристально глядела на белую фигуру. Изваяние жило напряженным движением мышц. От икр поднималась "мышечная волна" - атлет поочередно напрягал мускулы ног, живота, груди и красивых, сильных рук. Вот опять волна прошла по мышцам от стройных ног до каменных бицепсов... Мистер Кеннеди занимался гимнастикой по своей системе, не двигаясь с места. Вдруг он прогнулся, поднял руки и, сделав заднее сальто, нырнул в бассейн. Всплеснула, зашумела вода. Ольга отошла и, не думая больше о таинственных и пугающих ночных тенях, направилась прямо домой. Почему-то теперь она не замечала красавиц берез и вековых дубов на серебристых полянах...
Воспоминание об этом заставило девушку покраснеть.
Право, Ольга не знала, почему, собственно, краснеет. Во встрече не было ничего постыдного, наоборот, столько странной красоты ощутила девушка в этом неожиданном приключении. Но через день произошло кое-что похуже. Ночь снова выдалась чудесная, ясная. Ольга прохаживалась перед замком, но в парк, разумеется, не пошла. Она думала о Кеннеди, который, наверное, и сегодня опять купается, о таинственных, глубоких потемках парка, о белом живом изваянии на краю бассейна. Заметив невдалеке болтливую экономку, Ольга обошла ее стороной, желая побыть в одиночестве. Тем временем пробило одиннадцать, и Ольга побоялась идти одна по лестницам и коридорам замка в такой поздний час. Кеннеди, засунув руки в карманы, возвращался из парка. Увидев Ольгу, он хотел было опять начать свое нелепое ночное ухаживание, но Ольга резко оборвала гувернера и повелительным тоном приказала проводить ее со свечой. Кеннеди смутился и молча понес свечу. Около двери в комнату Ольги он совсем кротко сказал: "Good night" (27). Ольга стремительно обернулась, бросила на Кеннеди необычайно потемневший взгляд, и вдруг ее рука безотчетно вцепилась в его волосы. Волосы были влажные, мягкие, как шерсть молодого, только что выкупанного ньюфаундленда. Причмокнув от удовольствия, Ольга, сама не понимая зачем, изо всех сил рванула их, и не успел англичанин опомниться, как она захлопнула за собой дверь и повернула ключ в замке. Мистер Кеннеди поплелся домой, как пришибленный. Через полчаса он вернулся босиком, наверное, полуодетый и тихо постучал шепча: "Ольга, Ольга!.." Ольга не отозвалась, и Кеннеди, крадучись, убрался восвояси.
Таково было происшествие, которого стыдилась Ольга. Этакое глупое сумасбродство! Ольга готова была провалиться сквозь землю. Теперь она удвоенным пренебрежением мстила Кеннеди, который в какой-то мере был причиной этого инцидента. На следующую ночь она взяла к себе в комнату пинчера Фрица, и когда Кеннеди постучался, песик поднял оглушительный лай. Мистер Кеннеди пропустил несколько вечеров, а затем опять являлся два раза и молол какую-то любовную чушь. Возмущенная Ольга, охваченная брезгливым презрением к этому бесстыдному человеку, закрывала голову подушкой, чтобы не слышать.
Честное слово, ничего больше не произошло между Ольгой и мистером Кеннеди. Поэтому Ольге было невыносимо досадно, что она покраснела под его взглядом; ей хотелось побить себя за это. Безмерная тяжесть легла на девичье сердце. "Хорошо, что я уезжаю, - думала Ольга. - Только из-за него стоит уехать, если бы даже не было других причин". Ольга чувствовала, что устала от ежедневной борьбы, собственное малодушие было унизительно; ее душили слезы досады, хотелось кричать. "Слава богу, я уезжаю, - твердила она, стараясь не вдумываться в свое решение. - Останься я здесь еще на день, я устроила бы ужасный скандал".
- Prenez des prunes, Mademoiselle (28).
- Pardon, Madame? (29)
- Prenez des prunes.
- Merci, merci, Madame la comtesse (30).
Ольга перевела взгляд с Кеннеди на красивое лицо Освальда. Оно немного утешило ее ласковым и приветливым выражением. Для Ольги не было тайной, что мальчик по- детски влюблен в нее, хотя это проявлялось лишь в излишней грубоватости и в уклончивом взгляде. Ольге нравилось мучить мальчика: обняв его красивую нежную шею, она ходила с ним по парку, забавляясь тем, что он злится и млеет. Вот и сейчас, почувствовав ее взгляд, Освальд проглотил огромный кусок и сердито посмотрел по сторонам. "Бедняжка Освальд! Во что ты превратишься здесь, в этом страшном доме, ты, подросток, еще только формирующийся в юношу, неженка и дичок одновременно? К чему потянется твое сердце, какие примеры ты здесь увидишь?" Грусть охватила Ольгу. Ей вспомнилось, что недавно, войдя в комнату Освальда, она увидела, как он борется с горничной Паулиной, самой испорченной из всех служанок. Ну, конечно, мальчик просто играл, словно задиристый щенок. Но почему он был возбужден, почему ярко горели глаза и щеки у Паулины? Что это за забавы? Вести себя так мальчик не должен. Охваченная подозрениями, Ольга с тех пор была настороже. Она больше не ерошила волосы Освальда, не обнимала его, а как Аргус стерегла мальчика, тревожась за него. Она унижалась даже до слежки, чтобы порочный опыт преждевременно не омрачил детство Освальда. Нередко Ольга покидала Мери ради ее брата. Она стала обращаться с мальчиком холодно и строго, но достигла лишь того, что его юная любовь начала постепенно превращаться в упрямую ненависть.
"Зачем, зачем, собственно, я его сторожу, - спрашивала себя теперь Ольга. - Что за дело мне, чужому человеку, какой жизненный урок преподаст Освальду Паулина или еще кто-нибудь? К чему мучиться тревогой и страдать от собственной строгости, которая для меня еще мучительнее, чем для мальчика? Прощай, прощай, Освальд, я не скажу тебе ласковых слов, не скажу, как любила тебя за юную чистоту души, которая прекраснее девического целомудрия. Не буду больше сторожить тебя, ищи, раскрывай объятия, лови момент, - меня уже не будет здесь, я не заплачу над твоим падением... А вы, графиня, - Ольга мысленно перешла к последнему объяснению с графиней, - вы не доверяли мне, подглядывали за мной во время уроков с Освальдом, вы дали мне понять, что "для мальчика будет лучше находиться в обществе мистера Кеннеди". Может быть, для него больше подходит и общество Паулины, вашей наушницы... Когда однажды ночью Освальд тайком отправился с Кеннеди на охоту за выдрой, вы явились в мою комнату и заставили меня отпереть вам; вы искали мальчика даже у меня под одеялом. Ладно, графиня, это ваш сын. И вы посылаете по утрам Паулину будить его, Паулину - ей за тридцать, и она распутна, как ведьма. Вы обыскиваете мой шкаф и роетесь в моих ящиках, а потом сажаете меня к себе в карету, чтобы я развлекала вас, угощаете меня сливами! Ах, спасибо, Madame, вы так любезны! Если вы считаете меня распутницей и воровкой, не приглашайте меня к столу, пошлите обедать с прислугой, а еще лучше с прачками. Я предпочту грызть корку хлеба, политую слезами гнева и унижения, зато... зато мне не придется улыбаться вам".
- Вы слышите меня, мадемуазель?
- Pardon, - вспыхнула Ольга.
- Может быть... вам... нездоровится? - осведомился граф, пристально глядя на девушку. - Нет ли у вас... температуры?
- Нет, ваше сиятельство, - торопливо возразила Ольга. - Я совсем здорова.
- Тем лучше, - протянул граф. - Я не люблю... больных людей.
Ольгина решимость разом сдала. "Нет, я слабее этих людей, - чувствовала она в отчаянии, - я не могу противиться им. Боже, дай мне силы заявить сегодня об уходе! Боже, дай мне силы!" Ольга заранее ощущала, как страшен ей предстоящий разговор с графом. Он, конечно, поднимет брови и скажет: "Сегодня же уезжаете, барышня? Так это не делается". "Что бы такое придумать? Как объяснить, что мне нужно, нужно ехать домой немедля, вот сейчас же! Я сбегу, если они меня не отпустят, обязательно сбегу! Ах, как это страшно!" - с ужасом думала Ольга о предстоящем разговоре.
Семейство поднялось из-за стола и уселось в соседней гостиной. Граф и Кеннеди закурили, графиня взялась за вышиванье. Все ждали дневной почты. "Вот уйдут дети, - решила Ольга, - тогда я и скажу все". Сердце у нее учащенно билось, она старалась думать о родном доме, представляла себе мамин синий передник, некрашеную, чисто вымытую мебель, отца без пиджака, с трубкой в руке, неторопливо читающего газету... "Дом - единственное спасение, - думала Ольга, а на сердце у нее становилось все тревожнее, - здесь я не выдержу больше ни одного дня! Боже, дай мне силы в эту последнюю минуту!"
Паулина, опустив глаза, вошла с письмами на серебряном подносе. Граф смахнул их себе на колени, хотел взять и последнее письмо, лежавшее отдельно, но Паулина вежливо отступила. "Это барышне", - прошептала она.
Ольга издалека узнала дешевенький грязный конверт, ужасную мамину орфографию - одно из тех писем, которых всегда стеснялась, и которые все же носила на груди. Сегодня она тоже покраснела: "Прости меня, мама!" Дрожащими пальцами девушка взяла деревенское письмецо и, растроганная, прочла адрес, написанный как-то слишком старательно и подробно, словно иначе письмо в этом недоброжелательном мире не дошло бы по назначению, туда, далеко, к чужим людям. И вдруг словно камень упал с души Ольги: "Мамочка, как ты мне помогла! Начну читать письмо и воскликну: "Отец заболел, нужно немедля ехать к нему". Соберусь и уеду, и никто не сможет меня задержать! А через неделю напишу, что остаюсь дома совсем, пусть пришлют мне мой чемодан. Так будет проще всего", - радостно подумала Ольга. Как для всякой женщины, отговорка была для нее легче, чем аргументация. Она спокойно разорвала конверт, вынула письмо - ах, как кольнуло в сердце! - и, затаив дыхание, стала читать.

"Милая доченка сопчаю тибе пичальную весть што Отец у нас занемог доктор говорит сердце и он ослап ноги опухли ходить неможет Доктор говорит Его ни за што нельзя волноват говорит Доктор не пиши нам скучных писем Отец оттого мучится и страдаит Так ты непиши а пиши што тибе хорошо штобы он не тревожился Знаишь как он тибе любит и што ты живьошь на хорошим месте слава богу.
Помолис за нашиво Отца а приизжат к нам ни надо сюды на край света Денги мы получилы спасибо Тибе доченка Дела у нас плохи как Отец слег Франтик у ниво украл часы а сказат ему нелзя это Отца убьет так мы говорим что они в починки Он все спрашивает когда будут готовы мол хочу знат сколько время а я даже плакать при Нем несмею.
Милая доченка пишу тибе штоб. ты молилас Богу што послал тибе такое хорошие место Молис господу Богу за твоих хозяин и служи старайся им угодит где ищо найдешь такое место штобы так кормили это тибе на ползу для здоровья ты ведь унас слабенкая и нам посылаиш каждый месиц спасибо тибе доченка и бог тибя наградит за Родителей.
Слушайся хозяив во всем как прослужиш им много лет они тибе обеспечат досмерти все равно как на казенной службы будь без задоринки Кланийся господам от миня с Отцом плохо с ним таит как свича
Кланиетца тибе Твоя мать Костелец № 37".

Граф перестал читать свои письма и уставился на Ольгу.
- Вам нехорошо, мадемуазель? - воскликнул он в непритворном испуге.
Ольга встала ни жива ни мертва, прижала руки к вискам.
- Только мигрень, ваше сиятельство, - прошептала она.
- Идите, лягте, мадемуазель, идите! - резко и встревоженно крикнул граф.
Ольга машинально поклонилась и медленно вышла. Граф вопросительно поглядел на свою супругу. Та пожала плечами и строго сказала:
- Oswald, gerade sitzen! (31)
Мистер Кеннеди курил, глядя в потолок. Царило гнетущее молчание.
Графиня вышивала, поджав губы. Немного погодя она позвонила. Вошла Паулина.
- Паулина, куда пошла барышня? - спросила графиня сквозь зубы.
- В свою комнату, ваше сиятельство, - ответила та. - И заперлась там.
- Вели запрягать.
На дворе прошуршали по песку колеса экипажа, кучер вывел коней и начал запрягать.
- Papa, soil ich reiten? (32) - робко спросил Освальд.
- Ja (33), - кивнул граф, тупо глядя в одну точку.
Графиня метнула на него враждебный и испытующий взгляд.
- Wirst du mitfahren? (34) - спросила она.
- Nein (35), - рассеянно ответил граф.
Конюх вывел верховых лошадей и оседлал их. Конь Кеннеди плясал по всему двору и не сразу дал взнуздать себя. Полукровный мерин Освальда спокойно рыл землю ногой и печальным глазом косился на собственное копыто.
Семейство вышло во двор. Ловкий наездник Освальд тотчас вскочил в седло и не удержался, чтобы не бросить взгляд на окно Ольги, откуда она частенько махала ему рукой, когда он выезжал верхом. В окне никого не было.
Графиня, тяжело дыша, села в экипаж.
- Мери! - бросила она.
Юная Мери с недовольной усмешкой последовала за матерью. Графиня еще колебалась.
- Паулина! - подозвала она горничную. - Поди взгляни, что делает барышня Ольга. Только потихоньку, чтобы она не слышала.
Мистер Кеннеди отбросил сигарету, одним прыжком очутился в седле и дал коню шенкеля. Конь пустился рысью, копыта гулко простучали по деревянному настилу проезда и зацокали по мостовой.
- Hallo, Mister Kennedy! (36) - крикнул Освальд и пустился вслед за гувернером.
Прибежала Паулина, засунув руки в кармашки белого фартучка.
- Ваше сиятельство, - доложила она вполголоса, - барышня Ольга вешает платья в шкаф и укладывает белье в комод.
Графиня кивнула.
- Ну, поезжай! - крикнула она кучеру.
Экипаж тронулся, старый граф помахал вслед отъезжающим и остался один.
Он уселся на скамейке под аркадой, поставил трость между колен и, скучая, стал мрачно смотреть во двор. Так он просидел полчаса, потом встал и, топая негнущимися ногами, пошел в гостиную. Там он опустился в кресло около шахматного столика, где осталась незаконченной партия, начатая вчера с Ольгой. Граф стал обдумывать партию: он явно проигрывал. Конь у Ольги продвинулся вперед и грозил противнику атакой. Склонившись над доской, граф старался разгадать замысел гувернантки. Это ему в конце концов удалось - да, его ждет изрядный разгром. Граф встал и, выпрямившись и стуча палкой, направился наверх, в крыло, где были комнаты для гостей. У Ольгиной комнаты он остановился. Там было тихо, страшно тихо, ни шороха. Граф, наконец, постучал.
- Мадемуазель Ольга, как вы себя чувствуете?
Минута молчания.
- Теперь лучше, спасибо, - раздался приглушенный голос. - Есть какие-нибудь распоряжения, ваше сиятельство?
- Нет, нет, лежите! - И вдруг, словно опасаясь, что он слишком снисходителен, граф добавил: - Чтобы завтра вы смогли давать уроки!
И с шумом вернулся в гостиную.
Останься граф на минуту дольше, он услышал бы слабый стон, а за ним тихий плач.
Долго, бесконечно долго тянутся часы, проведенные в одиночестве. Вот, наконец, вернулся экипаж, конюх водит по двору разгоряченных лошадей; в кухне, как всегда, слышно торопливое звяканье. В половине восьмого бьет гонг к ужину. Все идут к столу, только Ольги нет. Некоторое время собравшиеся делают вид, что не замечают этого, потом старый граф поднимает брови и удивленно осведомляется:
- Was, die Olga kommt nicht? (37)
Графиня бросает на него быстрый взгляд и молчит. После долгой паузы она зовет Паулину.
- Спроси у барышни Ольги, что она будет есть.
Через минуту Паулина возвращается.
- Ваше сиятельство, барышня велела благодарить, говорит, что не голодна и завтра утром придет к завтраку.
Графиня слегка покачивает головой: в этом жесте есть что-то большее, чем недовольство.
Освальд ковыряет вилкой в тарелке и бросает просительные взгляды на своего гувернера, - вызволи, мол, меня отсюда сразу после ужина. Но мистер Кеннеди, как обычно, предпочитает ничего не замечать.
Спускаются сумерки, наступает вечер, милосердный для усталых, нескончаемый для несчастных. Было светло, и вот свет померк, приближалась ночь. Незаметно все окутала тьма, удушливая и гнетущая. Тьма, подобная пропасти, на дне которой залегло отчаяние
Ты все знаешь, тихая ночь, ибо ты слышишь дыхание спящих и стоны больных Ты чутко прислушивалась и к слабому, горячему дыханию девушки, которая так долго плакала, а теперь молчит. Ты приложи и ухо к ее груди и сдавила горло под разметавшимися волосами. Ты слышала плач, приглушенный подушкой, а потом еще более страшное молчание.
Ты все знаешь, безмолвная ночь, ибо ты слышала, как затихал замок, этаж за этажом, комната за комнатой. Горячей рукой ты заглушила страстный женский стон где-то под лестницей. Ты разнесла эхо шагов молодого человека с мокрыми после купанья волосами, который, тихо насвистывая, последним идет по длинному коридору.
Темная ночь, ты видела, как измученная слезами девушка вздрогнула при звуке этих бодрых шагов, ты видела, как она, словно гонимая слепой силой, вскочила с постели, откинула волосы с пылающего лица, бросилась к двери, отперла ее и оставила полуоткрытой.
И снова замерла в жаркой постели, как человек, для которого уже нет спасения.

3) - Ты такая умница. Мери, такая умница! Скажи своему
папе, что тебе подарить? (нем)
4) - Спасибо, ничего (нем) 5) - Я хотела бы только (нем)
6) - Что, что бы ты хотела? (нем)
7) - Я хочу, чтобы у меня было поменьше уроков (нем).
8) - конечно! (нем)
9) - Ax, какая же ты умница! (нем)
10) - Какая умница! (нем)
11) - Что вам угодно? (англ.)
12) - Мисс Ольга, вы слишком много говорите во время
урока и лишь путаете ребенка своими вечными
наставлениями. Сделайте одолжение - будьте
поласковее с девочкой (англ).
13) - Да, сэр (англ).
14) - Да, дитя мое, это тебе известно (нем.).
15) - Прошу извинения, мисс (англ)
16) - Ax, это вы? (Франц)
17) - Да, ваше сиятельство (Франц)
18) - Да, сударыня? (Франц)
19) - Уж не ждете ли вы от меня извинений? (Франц)
20) - Нет, нет, сударыня! (Франц)
21) - Тогда позвольте мне пройти (Франц)
22) - Ax, извините, ваше сиятельство (Франц).
23) - Масла, мадемуазель? (Франц.)
24) - Спасибо! (Франц.)
25) - Откройте, мисс Ольга... (англ)
26) - Вы негодяй! (англ)
27) - Покойной ночи (англ.).
28) - Возьмите слив, мадемуазель (Франц.).
29) - Простите, сударыня? (Франц.)
30) - Спасибо, спасибо, ваше сиятельство (Франц).
31) - Освальд, сиди прямо! (нем)
32) - Папа, я поеду верхом? (нем)
33) - Да (нем)
34) - Ты тоже поедешь? (нем)
35) - Нет (нем).
36) - Алло, мистер Кеннеди! (англ)
37) - Что, Ольга не придет? (нем)

Карел Чапек. В замке


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация